Мысли вслух на20 Марта 2026

Как хочется человеку чуда — настоящего, свалившегося с неба! Я болен — так пусть на меня снизойдёт исцеление. Мне плохо — мне срочно нужна «жилетка», чтобы было кому поплакаться. Работы нет — почему бы ей самой не свалиться на меня? Что? Семь раз окунуться в Иордан? У меня что, дома воды нет? Нашли, что предлагать, а ещё верующие! Мне чудо нужно. Что это за совет: иди к врачу и принимай те лекарства, которые он пропишет; прекрати ныть о себе — посмотри на других; начни искать работу, научись чему-нибудь, что попроще?

Очень хочется халявы от Бога. Очень не хочется принимать отвратительные лекарства, вставать, идти и искать. Очень не хочется радоваться. Но чаще всего чудеса совершаются только тогда, когда мы не просто просим выигрыша в лотерею, но идём и покупаем, наконец, лотерейный билет.

«И сказал Господь: так как этот народ приближается ко Мне устами своими, и языком своим чтит Меня, сердце же его далеко отстоит от Меня, и благоговение их предо Мною есть изучение заповедей человеческих…» В этих словах, которые Господь обращает к нам сегодня, много горечи, много горькой правды. Недаром мы так хорошо знаем их из уст Иисуса. Однако формулировка синодального перевода часть этой правды произносит не столь отчётливо и грозно как некоторые современные переводы, скажем, на английский язык. Что, казалось бы, плохого в «изучении заповедей человеческих», как пишет синодальный перевод, ведь это и есть непосредственный предмет всех светских гуманитарных наук?

Но речь идёт, конечно, о другом. И чтобы понять это, обратимся к двум другим переводам: New Standard American Bible и New Jerusalem Bible. Эти два перевода таковы. Первый: And their reverence for Me consists of tradition learned by rote («и их поклонение Мне есть лишь зазубренная традиция»). Второй: and reverence for Me, as far as they are concerned, is nothing but human commandment, a lesson memorized («и их поклонение Мне, в меру их понимания, это ничего более, как исполнение человеческих же установлений, заученный урок»).

Вот о чём на самом деле идёт речь. И это бесконечно важно почувствовать всею нашей верой. Ибо именно вот это зазубривание, вычитывание, выяснение тонкостей того, «как положено», «что положено», «когда положено», все эти бесконечные «можно или нельзя», которые мы непрерывно слышим в Церкви, делают наше сердце «далёким от Бога». Наше ученичество не должно быть ученичеством отличника-зубрёжника, или «ботаника», как называют таких людей из своей среды сами ученики и студенты. А почему именно слово «ботаник» так крепко прижилось? Видимо, потому, что с точки зрения не совсем ещё взрослых людей, детей или полудетей, ботаника — самая нетворческая наука, где нужно знать бесконечное число всяческих названий разных растений.

На самом деле, конечно, это не так, спросите монаха Менделя. Но всё-таки вот такого рода отношения к Богу и Церкви у нас быть не должно. Пусть мы немного недоучили урок, но когда нас вызовут к доске, мы прибавим к своему несовершенному, недоученному знанию творчество и любовь, и всё будет прекрасно. И Учитель будет рад.

Праведность всегда была объектом зависти и ненависти тех, кто не хотел идти путём праведности. Возражения выдвигались самые разные: трудно, вовсе невозможно, невыгодно, бессмысленно… А за всеми возражениями всегда стояло одно: страх. Чего же боится нечестивец? Чем может праведник ему угрожать? Бывает, конечно, своеобразная агрессивная «праведность», носители которой считают, что грешник заслуживает смерти или, как минимум, сурового наказания за свой грех.

Но настоящий праведник такую позицию не занимает никогда. Он всегда однозначно и жёстко осуждает грех, но никогда не спешит выносить приговор грешнику. И дело тут не в мягкосердечии или нерешительности, а в том, что всякая человеческая праведность — следствие не отсутствия греха в жизни праведника, а противостояния ему. Всякий настоящий праведник понимает, что он не безгрешен и за Богом идёт вопреки своим грехам. Так же, как понимает он и то, что его путь закончится в День Суда вместе со всеми остальными, будь они праведниками или грешниками. Тогда-то и станет ясно, кто чего стоит. Поэтому праведник не спешит с выводами, когда дело касается ближнего.

Угроза нечестивцу от праведника в другом. Она в самом факте существования праведности и праведников. В факте наличия альтернативы тому мироустройству, которое основано на лжи и на зле. Конечно, иной раз нечестивцу бывает досадно видеть кого-то, кого он ощущает лучше себя, несмотря на всю свою браваду. Но дело всё же не только в этой досаде, а в том, что наличие альтернативы привычному для нечестивца порядку вещей обесценивает и в конце концов неизбежно разрушает этот порядок. Попытка заставить праведника свернуть с пути праведности, задействуя всю силу зла, в котором лежит падший мир, выглядит на таком фоне вполне естественной. Праведнику как бы говорят: тебе легко быть праведником и говорить о праведности, пока ты не увидел мир таким, какой он есть, без прикрас, во всей полноте его безобразия. Посмотрим, что ты скажешь, когда это увидишь!

Если же и в такой ситуации праведник остаётся верен себе и Богу, нечестивец обычно теряется, хоть и стремится этого не показать. Оно и неудивительно: ведь торжество праведности перед лицом мирового зла может означать лишь одно: этому злу и миру, который лежит во зле, альтернатива действительно есть. Есть Царство, где ни злу, ни греху нет места, и оно сильнее мирового зла. А значит, зло обречено. Вместе с теми, кто им живёт и его защищает.

Наступает момент, когда даже ближайшее окружение фараона начинает признавать очевидное. Уже и маги («волхвы») говорят фараону: тут перст Божий, речь идёт не об обычных, естественного плана, событиях. Что это: прозрение людей? Может быть. Бывает, что человек совершенно искренне уверен в своей правоте тогда, когда на самом деле он глубоко ошибается.

Возможно, конечно, и другое: маги просто поняли, что отрицать очевидное дальше уже невозможно. Всякий человек ведь привержен своему мироощущению, своим концепциям, своему пониманию жизни. Для египетских магов признать силу какого-то пророка из варваров было далеко не просто. В самом деле: это ведь означало, что его Бог сильнее всех богов Египта, сильнее их самих и всей их магии. В принципе египтяне не сомневались в том, что Бог сильнее любого мага. Монотеизм был вообще Египту отнюдь не чужд, среди жрецов было не так уж мало верующих в Единого. Они, однако, считали, что монотеизм — не для народа, не для масс. Даже те, кто искренне верили в Единого, были уверены: народ их не поймёт, народу нужны традиционные боги и традиционные культы, ничего более серьёзного и более глубокого он не ищет. Да и вообще народу, как думали в храмах и при дворе, серьёзная духовная жизнь в основном неинтересна, а кому интересна, тот найдёт дорогу: ведь храмы не закрыты, и при желании там всегда можно попробовать отыскать нечто большее того, чем довольствовался в те времена среднестатистический египтянин. Вряд ли придворные маги были исключением: они, скорее всего, не сомневались, что над всеми богами стоит Единый.

Другое дело — признать какого-то неизвестного варвара пророком этого Единого. Для такого признания в сознании египетского жреца или мага должен был произойти самый настоящий переворот: ведь ни те, ни другие никогда не принимали варваров всерьёз. В то, что у них может быть какая-то подлинная духовная жизнь, они были склонны верить ещё меньше, чем в подлинную духовную жизнь основной массы своего собственного народа. Теперь, однако, приходилось признать очевидное: этот странный пророк из варваров действительно знает Единого и слышит Его голос. Так они и сказали фараону. Решение теперь было за ним.

Трапеза в доме одного из фарисеев, в силу своего богатого символического значения (пир — мессианское Царство), сразу даёт Иисусу материал для новых притч о Царстве, которое Он пришёл возвестить людям.

Рыба, как известно, ищет, где глубже, а человек — где лучше. Никому из приглашённых не хочется сидеть с изуродованным водянкой человеком; пусть он лучше придёт в другой день, ведь искать исцеления в субботу — грех. Пировать лучше всего с друзьями и соседями, которых ты знаешь, от которых хорошо пахнет и которые не позволят твоим богатым яствам исчезнуть безвозвратно — они тоже пригласят тебя на «ответный обед». А если ты гость, то хорошо бы ещё сесть во главе стола, поближе к щедрому хозяину.

Это — обычная человеческая жизнь, но для каждой ситуации у Иисуса находится меткое слово, без морализаторства и гневных обличений. Он просто (как бы в шутку) показывает нам (сидящим с Ним за столом в доме фарисея) всю абсурдность нашей нормальной жизни, когда на неё смотришь «с точки зрения» Божьего Царства.

Собираясь в дорогу — даже перед долгожданным отпуском — человек всегда волнуется. Как всё сложится? Как доеду? А как оставить всё здесь? Уходя из Египта — уходя со скандалом, не мирно — каждый из уходящих испытывает не просто волнение, а страх. Что будет завтра? Здесь плохо, но там неизвестность. Куда мы все идём? Кто знает, что нас ждёт? И как ещё фараон отреагирует на наш уход? Бросить всё — пусть немногое, пусть убогое, но своё — и уйти в никуда, где ещё ничего нет, доверяясь лишь вере отцов да настойчивому косноязычному человеку.

Что же говорит глава народа своим соплеменникам — что брать в дорогу, куда идём, как будем идти, что ждёт впереди? Нет — он говорит, что каждый год много сотен и тысяч лет будет происходить одно и то же: все будут вспоминать уход из рабства.