Мысли вслух на31 Марта 2026

Тора немало места уделяет теме изображения Бога, а точнее — запрету таких изображений. Надо заметить, что подобного рода требование на фоне общераспространённых в древности на Ближнем Востоке (да и не только там) религиозных представлений и религиозной практики выглядело несколько странно. В самом деле, для язычника бог существует лишь постольку, поскольку у него есть свой алтарь и священное изображение, которому можно поклоняться. Бог, у которого нет ни того, ни другого, считался ушедшим или даже мёртвым, ни о каком общении с таким богом не могло быть и речи. А вот Бог Израиля, наоборот, требует отсутствия каких бы то ни было священных изображений как непременного условия богообщения. Любое изображение Бога, хотя бы даже символическое, становится препятствием для общения с Ним. Почему же так?

Конечно, любое изображение, даже символическое, потенциально имеет шанс само превратиться в объект поклонения, что в истории самых разных (в том числе и монотеистических) религий случалось не раз. Но это всё же аномалия духовной жизни, следствие духовного вырождения традиции: ведь даже язычники (разумеется, образованные) прекрасно понимали, что священная статуя или священное изображение — не бог, а лишь его символ и средство для общения с ним. Дело, как видно, было всё же в чём-то другом. В чём же?

Наверное, всё же в тех образных ассоциациях, которые неизбежно порождают любые, даже самые насыщенные духовными смыслами, символы. Даже отлитый из золота евреями на Синае образ священного быка (тельца), при всей своей символичности, при том, что он должен был просто обозначать силу Божию, ту силу, которой Бог воспользовался, чтобы вывести Свой народ из Египта, всё же не мог не привязать Яхве к образу египетского Аписа. И никакой символизм тут помочь не мог. А ведь Яхве не Апис, и даже сила Его не та, что сила Аписа. Выход был один: избегать любых образов, любых ассоциаций, любого символизма. Не случайно в Скинии изначально хранилась лишь одна священная реликвия: выбитый на небольших каменных плитах (скрижалях) текст Декалога. Никаких символов, никаких ассоциаций. Только воля Бога, ясно выраженная Им Самим.

Соблюдать правду — это не только не обманывать, не скрывать, не лицемерить, не льстить — это ещё и не прятаться. Очень часто мы прячем от людей и от самих себя наши грехи и наши чувства. Соблюдать правду — это стоять перед людьми и Христом. Не стараться скрывать своё лицо маской самооправдания.

Это трудно. Это почти невозможно, если мы агрессивны. Если мы ждём суда людей и боимся его. Наша черепашья способность прятаться в свой панцирь заставляет нас постоянно ждать суда и обвинения. Мы сами закрываемся от милости. Мы не сдаёмся, как преступники, уверенные в том, что их вина не будет доказана. Оттого и чувство постоянной загнанности в угол, постоянного страха, с которым невозможно жить и от которого мы запираем себя в депрессию. Из-за него же постоянно обвиняем всех и всё вокруг.

Милость, которую нужно творить, — это способность видеть других людей, измученных страхом осуждения, страхом огласки себя реального. Это способность принимать людей, не искажая реальных чувств и отношений этим страхом. Страхом человеческого тепла. Страхом чужой и, как мы считаем, ненужных нам любви, внимания, терпения.

Мы согласны отдаляться от всего лучшего в людях, загоняя самих себя в дальний и холодный угол Вселенной. Туда, где свет Христов, свет Его любви, которая освещает людей, как нам кажется, не достанет нас, не заставит мучиться от стыда и собственной малости. Но когда мы через боль сдирания с нас личины лукавства обретаем весь мир, тогда обретаем жизнь, правду о нас самих, образ Христа в каждом человеке и славу победивших грех и отчаяние.

Говоря о своём пророческом служении, Исайя произносит горькие слова: «я трудился напрасно, и силы свои истратил попусту». Что же так разочаровало пророка? На первый взгляд кажется, что его служение, наоборот, было вполне успешным. Он стал фактически пророком первой алии, той первой репатриации, того возвращения евреев из плена на землю отцов, которое всеми — и теми, кто отправился в Иудею, и теми, кто предпочёл остаться в Вавилоне — воспринималось как торжество народа Божия, как начало благословенных времён, которые увенчаются скорым приходом Мессии.

Исайя заговорил о скором конце плена ещё тогда, когда Вавилонская империя казалась незыблемой, и когда то, о чём он говорил, действительно произошло, пророк стал настоящим народным героем. Но его это не радовало, и его собственные слова позволяют понять, почему. Он говорит о том, что Бог сделал его собирателем народа, тем, через кого Он хочет не только собрать, но и духовно обновить народ. Бог хочет, чтобы сам яхвизм стал другим, чтобы свидетельство о Нём прозвучало по всей земле, чтобы Его народ (значительная часть которого осталась в общинах к тому времени уже довольно обширной и многочисленной диаспоры) стал Его свидетелем для всех, ищущих истины и духовной жизни.

Народ же между тем вовсе не соответствовал поставленной задаче. Была эйфория от указа Кира Великого о возвращении, были интенсивные, почти лихорадочные мессианские ожидания, но уже проявлялась и замкнутость общины, и некоторое презрение к язычникам, и самоизоляция, объяснявшаяся требованием строгого соблюдения ритуальной чистоты. Словом, проявились уже все те черты, которые впоследствии расцветут пышным цветом, породив худшие образцы фарисейской религиозности.

Ни о каком свидетельстве язычникам при таких условиях не могло быть и речи, и не потому, что не хватало миссионеров (иудейская миссия была довольно активной на протяжении последующих столетий), а потому, что миссионеры эти свидетельствовали о себе, о своём народе, о своей традиции, — словом, о чём угодно, но только не о том главном, что было необходимо для духовной жизни: о живом богообщении и о том, как его обрести.

Делалось это не со зла и не потому, что миссионеры считали тех, к кому обращались, недостойными. Они просто были абсолютно уверены, что, пока те, к кому они обращаются, не станут такими же иудеями во всех отношениях, как они сами, никакое богообщение для них невозможно. Так провалилась миссия среди язычников, которую Бог хотел организовать через Свой народ, расселившийся по всему тогдашнему цивилизованному миру ещё до прихода Христа. Её пришлось отложить до христианских времён и возложить на Церковь.

Сегодняшнее чтение полностью посвящено теме Завета. Современный читатель обычно в первую очередь обращает внимание на те природные явления, которые сопровождали богоявление на Синае в день заключения Завета (ст. 9, 17-19). За этими библейскими свидетельствами нетрудно увидеть историческую реальность: на Синае удалось обнаружить следы древнего вулканизма, а такие природные явления, как землетрясения и извержения вулканов, древние повсеместно связывали с проявлением присутствия или действия высших сил.

Однако важнее здесь другое: суть и смысл Завета, о котором говорит Бог Моисею (ст. 4-6). Слова о «царстве священников» современному читателю не всегда понятны, однако новозаветный контекст, где «святыми» называют обычно христиан и Церковь в целом, многое здесь проясняет. Впрочем, точнее, наверное, было бы говорить в этом случае не о святости в современном понимании слова, нередко предполагающем совершенство и даже безгрешность, а о святости именно в традиционном библейском её понимании, т.е. об освящённости, о том новом качестве, которое приобретает жизнь человека, реально соприкоснувшегося с тем присутствием Божиим, которое сопровождало еврейский народ на всём протяжении его исторического пути, а затем столь ярко проявилось в Церкви Христовой.

Соприкосновение с ним действительно меняет человека. После такой встречи он становится иным, приобретая то новое качество, которое и передаёт библейское понятие «освящённый» или «священный». И это приобретённое человеком новое качество позволяет ему иметь более глубокие отношения с Богом. И в Царство Божие без него не войти, потому-то Церковь, как часть Царства, как Тело Христово, заключает в себе полноту святости. Можно было бы сказать, что в известной степени меняется сама природа человека, становясь более приспособленной к богообщению.

Конечно, необратимыми такие изменения не являются; более того, они целиком зависят от отношений человека с Богом, являясь их неотъемлемой частью, и если отношения прервутся, то и это новое качество исчезнет. Но Бог хотел бы, чтобы отношения Его со Своим народом были как можно устойчивее и прочнее, чтобы они были такими, какие предполагаются Заветом, и готов сделать всё, чтобы добиться поставленной цели. Однако достижение её зависит не только от Бога, но и от человека.

Притча о минах большинством христиан воспринимается обычно именно как притча о минах — может быть, конечно, и не как о деньгах в собственном смысле, но уж точно как притча о данных Богом человеку дарах. О том, что данные Богом таланты нельзя не развивать: ведь в день Суда надо будет вернуть Ему всё с прибылью. Но это лишь одна, внешняя сторона той ситуации, которую описывает притча. Есть в ней и более глубокий смысловой пласт. И не случайно Спаситель в качестве центрального образа Своей притчи использует именно деньги, данные разным людям в распоряжение с тем, чтобы те пустили их в оборот. Всем известно, что деньги должны работать. Должны быть в обороте. В постоянном движении. Иначе они так или иначе обесцениваются.

Ценность денег поддерживает динамика их обращения. И именно этим они, как ни покажется парадоксальным, больше всего напоминают то дыхание Царства, которое мы называем благодатью. А общее тут — именно динамика. Как деньги могут нормально функционировать, лишь будучи в обороте, так и дыхание Царства, благодать, может существовать лишь в постоянной динамике. Это дыхание человек получает от Бога даром, но вот дальнейшее его существование определяется столько же Богом, сколько и человеком. Оно и понятно: дыхание ведь именно процесс, одним вдохом-выдохом оно ограничиться не может. А поддерживать этот процесс без участия человека невозможно.

Между тем от его, этого процесса, интенсивности зависит духовная жизнь человека. Или, вернее, сам он и есть духовная жизнь. А участие в нём человека постепенно превращает участвующего в носителя дыхания Царства, превращает его сердце в сосуд, это дыхание вмещающий. И определяет, с чем придёт человек к Богу в день Суда.

Неудивительно, что вернувший хозяину всю сумму без прибыли потерял то, что было ему дано. Он ведь не изменился. Остался прежним. В том дыхании Царства, которое дышало в нём, никакой его заслуги не было: он ведь получил его даром. И ничего не сделал для того, чтобы оно хоть сколько-нибудь затронуло его самого. Хоть как-то изменило его собственную жизнь. К концу пути человек этот остался таким же, каким был в начале. И остался ни с чем. Печальный, но закономерный итог.

В этом чтении из книги Исход, если присмотреться повнимательней, можно увидеть образ Бога, который как-то не ассоциируется у нас с Ветхим Заветом: образ Того, для Кого милосердие превыше справедливости. Поначалу всё идёт вроде бы по плану: понятно, что не воровать, не обижать, не притеснять, не угнетать – всё это справедливо. Но вот в конце появляется нечто неожиданное и не вполне справедливое: «Если возьмёшь в залог одежду ближнего твоего, до захождения солнца возврати её».

Задумаемся: залог берут всё-таки не для собственного удовольствия; залог – гарантия того, что деньги или что-то иное, данное взаймы, будет возвращено. Так что не возвращать залог, пока не получишь назад данное в долг, вполне логично и справедливо. Но Господь говорит: «Ты подумай о человеке – в чём он будет спать?» С точки зрения чистой справедливости вопрос неуместен — в конце концов, если он дал одежду в залог, это его личные проблемы. Но Бог приводит неоспоримый аргумент: «Когда он возопиет ко Мне, Я услышу, ибо Я милосерд».

Милосердие превыше справедливости. Это голос Иисуса. И нет смысла пытаться разделить Бога Ветхого Завета и Бога Нового Завета. Он – Живой и Истинный – Един.