Мысли вслух на14 Марта 2026

Взгляд Бога и взгляд человека. Почему они часто так непохожи? Ответ прост: человек смотрит на лицо, а Бог на сердце. Кажется, всё ясно: Бог смотрит на внутреннее, на душу, человек — на внешнее, на телесную красоту. Или не на красоту, а на то, что делает человека великим в человеческих же глазах. Но, если вдуматься, всё оказывается не так просто. В конце концов, ведь и лицо у человека тоже от Бога. Можно возразить: лицо не от Бога, от Бога сердце. Лицо человек делает себе сам, оно отражает и выражает его суть, его жизнь, то, чем он является перед Богом и людьми. Но ведь и с сердцем тоже не всё просто. На языке Библии сердце — это духовное «я» человека, его последняя глубина, та, где пребывает дыхание жизни, вдунутое в человека Богом при сотворении. Но ведь, по слову Спасителя, именно из сердца исходят злые мысли и намерения. Сердце тоже бывает разным, и каким оно будет, зависит от человека. Да и не бывает на свете безгрешных людей — Давид не был исключением. И лицо, и сердце — не только дар Божий, но и результат духовных усилий их обладателя, плоды его духовной жизни.

Так в чём же разница? Наверное, в динамике процесса. Духовная жизнь у человека одна, это единый духовный процесс. Именно процесс, поток, то, что философы нового времени называли иногда экзистенцией. Процесс, где один сделанный в той или иной ситуации выбор сменяет другой, одно принятое решение следует за другим. Где выстраивается тонкая и сложная ткань отношений, связывающая человека с Богом и с другими людьми —ткань, и составляющая основу духовной жизни. Ткань, которая никогда не бывает статичной, которая всегда в динамике, всегда меняет свой бесконечно сложный узор. Отследить эти перемены не всегда может даже сам её обладатель — после падения мы знаем себя далеко не так хорошо, как нам кажется.

И только Бог видит её всю, со всеми её узорами, теми, что были, и теми, что будут: для Него ведь нет прошлого и будущего таких, какими мы видим их здесь. Для Него наше прошлое и наше будущее — одно вечное настоящее. И всю нашу духовную жизнь Он видит целиком и во всей её полноте. А наше сердце — на всю глубину.

С лицом же всё иначе: оно отражает и выражает лишь наше духовное состояние в конкретный момент времени. По нему тоже можно судить о человеке во всей полноте его духовной жизни, но лишь в данный конкретный момент. Лицо всегда в настоящем, только в данный миг оно живое. Лицо, которое было секунду назад, — уже не лицо, а лишь его контур, абрис, маска. Лицо, которое будет через секунду, — тоже ещё не лицо, а туманные очертания его будущего образа. Но Богу важно не какое-то одно из множества мгновений человеческой жизни. Он судит о пригодности человека для Своего дела по всей его жизни целиком. Поэтому Он и смотрит не на лицо, а на сердце. Ему это не сложно: для Него все сердца открыты.

«…Ибо ещё немного, очень немного…» Нам порой не хочется верить в это, и мы говорим: ты просто утешаешь, апостол Павел. Но ведь прежде Павел говорит такие слова: «Страшно впасть в руки Бога Живого!» (Евр 10:31). Причём в греческом тексте стоит слово «фоберон», что как-то чётко ассоциируется с русским «фобия». Фобия в русском значении как раз означает внутреннее болезненное состояние, когда внешней реальной опасности нет, просто темнота или высота, просто замкнутое помещение и так далее. У нас есть это внутреннее состояние: мы и хотим Конца, и боимся его. Из-за этой неопределенности, из-за нашего внутреннего смятения и не приходит этот Конец.

Ибо Господь как Жених приходит тогда, когда любовь утвердилась. Представьте себе жениха и невесту, которые собираются обвенчаться, но невеста боится, не уверена, колеблется, в ней нет ещё этой лучезарной счастливой спокойной любви, которая жаждет отдать себя служению любимому человеку. Правильной была бы их свадьба в таком случае? Всё же, наверное, преждевременной.

Вот так же и мы, даже если говорить только о Церкви и о её членах, пока не имеем этой глубокой тихой и спокойной любви. Мы ещё боимся сами и стращаем других. Боимся кары, боимся отмщения, воздаяния, просто боимся, сами не знаем чего, потому что «никто оттуда ещё не возвращался». О какой «свадьбе» (т.е. Конце) может идти речь?

Но это не значит, что мы одиноки. Мы, можно сказать, «обручены» Первым приходом Христа, и нам надо строить с Ним отношения. Во всяком случае, Он здесь, Он рядом. И, конечно, «немного ещё», потому что, когда есть любовь, время течёт по-особому, разлуки бесконечны, встречи так, кажется, быстро пролетают, а в целом есть это чувство, что вот оно, ещё немного — и прольётся в душу вечность.

А всё-таки: в чём заключается то возвеличивание себя, о котором говорит Иисус применительно к фарисею? Разве плохо соблюдать заповеди и быть религиозным человеком? Само по себе, очевидно, нет, ведь и Спаситель не осуждает фарисея, Он лишь говорит, что мытарь, которому нечего сказать Богу, кроме слов раскаяния, перед Ним правее фарисея, готового перечислять свои религиозные успехи и достижения. Но проблема, как видно, не в религиозности как таковой, и даже не в том, что она позволяет смотреть на грешника сверху вниз, а в том, что она, как это ни покажется парадоксальным, иногда может отвлечь человека от Бога.

Собственно, уже одно то, что фарисей, стоя в Храме перед Богом, думает и говорит о себе, о стоящем рядом мытаре, о своей религиозности, — словом, о чём угодно, но только не о Боге, можно считать духовным провалом, по крайней мере в той конкретной ситуации. Конечно, достижений фарисея один провал не обесценивает, но этот конкретный день он провёл в Храме без всякой духовной пользы. И парадоксальным образом именно собственная религиозность фарисея привела его к такому результату.

А вот мытарь провёл время в Храме не без духовной пользы: он не оценивал ни себя, ни других. Он просто общался с Богом. Этого оказалось достаточно: ведь Богу вовсе не требуется, чтобы мы кого-то оценивали. Цену каждому из нас Он и Сам знает. А нам нужно лишь смотреть на Него. И тогда «возвеличивать себя» нам совершенно точно будет не перед кем.

Призывая Моисея на служение, Бог открывает ему потрясающее знание о Себе. Бог — это Тот, Кто существует, Он — само Существование, Он — Бог Существования и, значит, не бог земли, бог воды, бог солнца, бог дождя, а Бог всего сущего. Он — Тот, Кто существует безусловно и неограниченно, Кто приводит к существованию всё остальное.

Страшен и непостижим такой Бог, но Он же обращается к Моисею с конкретным поручением, касающимся избавления израильского народа, и Он же откроет всю полноту Своей любви во Иисусе Христе, Который скажет: «Я кроток и смирен сердцем».

Слова Спасителя, обращённые к фарисеям и учителям Торы, которых в те времена называли обычно «книжниками», могут показаться слишком жёсткими, какими они и казались некоторым Его слушателям. Но вопрос был слишком серьёзен, и вещи надо было назвать своими именами. Обвинения звучат серьёзные: в сущности, Иисус упрекает и религиозный актив тогдашней Синагоги (фарисеев), и выдающихся учителей Торы в том, что они сами не соблюдают того, к чему призывают других. Странное, казалось бы, обвинение: ведь именно фарисеи и учителя Торы в Eвангелиях показаны как ревнители Торы, это именно они постоянно упрекают Иисуса в том, что он нарушает то или иное её предписание. Но Иисус чётко обозначает проблему: внешняя религиозность, лишённая духовного наполнения. Именно такая религиозность и стала главной проблемой синагогальной духовной жизни в евангельские времена. Такой религиозности придерживались многие фарисеи, ей обучали народ многие учителя Торы.

Альтернатива, конечно, была, но её представляли немногие. Имена некоторых из них новозаветные книги до нас донесли: Никодим, Гамалиил… Но не они определяли общую атмосферу синагогальной жизни того времени. И вот оказывалось, что призывы к духовной жизни сопровождались обучением жизни не столько духовной, сколько религиозной. Не тому, как обрести внутреннюю цельность и внутренний свет (то самое «светлое око», о котором говорит Иисус), а тому, как соблюдать ритуальные предписания. Конечно, и они тоже появились не просто так, и за ними стоит некий духовный опыт, их породивший, но опыт к тому времени уже забылся, а предписания остались.

И вот теперь народу предлагается жить одной религиозностью без духовного наполнения, предписаниями без богообщения. А сами учителя при этом чувствуют себя этакими хозяевами Торы: ведь именно они её комментируют и интерпретируют, к ним обращаются за советом, именно их авторитет в глазах простых людей непререкаем.

Не все, конечно, были такими, но и таких хватало, чтобы огромное множество людей замкнулось в кругу формальной религиозности без всякой возможности из него выйти. А всякое свободное Божье слово, любое дуновение Божьего дыхания в этой среде воспринимается как нечто ненужное и даже опасное: ведь оно подрывает монополию учителей и толкователей на Тору, а значит, и на духовную жизнь. Не случайно Иисус говорит тем, кто ставит памятники древним пророкам, что они ничуть не лучше своих отцов, которые этих же пророков убивали. Живая духовная жизнь им не нужна так же, как она не была нужна их отцам. А значит, и Царство им не нужно тоже.

Сегодняшнее чтение во многом отвечает на вопрос о том, почему всё же Бог не смог или не захотел смягчить сердце фараона. Этим ответом является упоминание о том, что Бог вовсе не для того попускает казни египетские, чтобы просто стереть Египет и самого фараона с лица земли и убрать его с дороги, как досадную помеху Своим планам. Если бы цель заключалась только в этом, Богу ничего не стоило бы осуществить её намного быстрее (ст. 14–16). Но Ему важно, чтобы в противостоянии с упрямым фараоном стала очевидной для всех сила Божия (ст. 16).

Казалось бы, если так, то лучшим доказательством силы и стало бы полное исчезновение с лица земли Египта и самого фараона. Но, видимо, сила Божия проявляется иначе. Ведь если бы, к примеру, Египет и впрямь был бы погублен каким-нибудь чудовищным природным катаклизмом, сила Божия проявила бы себя лишь как обычная природная сила, а Бог Библии в таком случае не очень отличался бы от любого языческого бога-громовника, разве лишь превосходя любого из них масштабами. Но Богу нужно не это. Ему нужны не трупы и не руины, а свидетели. Ведь отношения у Бога могут быть только с живыми людьми, и только живые люди могут рассказать другим о своих отношениях с Богом.

По-видимому, способность Бога сокрушать города и страны одним ударом не является чем-то основополагающим для Его отношений с нами. Во всяком случае, Сам Он, обращаясь к человеку, внимания на этом не акцентирует. А вот признание Его как Владыки мироздания для Него чрезвычайно важно, и от фараона Он ждёт хотя бы такого признания — минимума, без которого никакие отношения с Ним человека становятся невозможны. И потому так важно для Него добровольное согласие фараона.

Казалось бы, добровольным оно всё равно не является, ведь все казни египетские были, на первый взгляд, именно демонстрацией силы. Но демонстрация эта была, во-первых, избирательной, так что многие стихийные бедствия обошли народ Божий стороной (один из примеров тому мы находим и в сегодняшнем чтении, ст. 25–26), и, во-вторых, она была управляемой, прекращаясь по просьбе Моисея (пример тому есть и в сегодняшнем отрывке, ст. 33). Всё это должно было дать понять фараону, что Бог евреев, Которым он пренебрегает, хотя и может всё, тем не менее не стремится просто продемонстрировать Своё превосходство; Он хочет установления доверительных отношений, которые вполне возможны, если фараон решится признать Его Владыкой мира и, соответственно, исполнить то, чего Бог от него требует.

Вначале добровольное и свободное признание власти Божией, и лишь потом — следование Его воле. Но если сердце человека продолжает упорствовать, такие отношения становятся невозможны, и тогда человек начинает видеть перед собой другой лик Бога, куда менее к нему благосклонный.