Мысли вслух на4 Февраля 2026

Эти слова — самые первые в Библии, с них начинается все библейское повествование, и они содержат поразительное и весьма важное откровение. Уже одно то, что мир имеет начало, во многом определяет наше отношение и к миру, и к своей жизни. Мир, в котором мы живем и частью которого являемся, возник из ничего, был сотворен по воле Творца. Это дает нам возможность думать, что и мир, и мы сами не являемся нелепой игрушкой слепых сил. Напротив, в основе нашего бытия лежит замысел Всемогущего Бога. Свт. Василий Великий в 4-м веке писал, что поскольку мир имеет начало, то, несомненно, будет иметь и конец. По мнению святителя, начало мира уже свидетельствует о том, что у мира (и у нашего существования) есть цель, и настанет день, когда эта цель будет достигнута.

Пусть сегодня мы только верой прикасаемся к Божьему замыслу, только верой входим в завершение истории тварного мира. Но в первых же строках Библия говорит нам о том, что Дух Божий присутствует и действует в мире, в нашей жизни. Точный перевод позволяет сравнивать движение Духа «над водами» с полетом птицы над гнездом, в котором растут ее птенцы. Слово Божие говорит о бездне, о хаосе, которым остается тварь без Божьего вмешательства. Но Дух Божий присутствует и действует — и в этом нам дается предчувствие Его победы.

Христиане во все времена любили рассуждать о том, что они называют «учением Церкви». И во все времена были люди, стремившиеся сделать это учение единым, цельным и однозначным. Таким, чтобы в нём легко можно было найти ответ на любой возникший вопрос, притом ответ совершенно недвусмысленный и не допускающий неоднозначных толкований. Такой, чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений. Но, судя по словам Петра, в той Церкви, которая самим св. Писанием предлагается нам как образец, было отнюдь не так. Не было в ней никакого единомыслия, никакой однозначности. Даже сами апостолы не всегда и не во всём понимали друг друга.

Для Петра некоторые места Павловых посланий были, как видно, не слишком понятны. Оно и неудивительно: все-таки Павел, получивший полноценное раввинистическое образование, порой мыслил образами и понятиями, не слишком привычными простому рыбаку, каким был Пётр. Однако самого Петра это не смущает. Он знает, что некоторые вещи они с Павлом понимают по-разному, но в главном они едины. Если бы Церковь была ещё одной новой религиозной организацией или общиной, всё было бы не так просто. Для религиозной организации, даже если это сравнительно небольшое движение, вопросы вероучения всегда принципиальны. Потому что именно они и определяют жизнь этой организации, в том числе и жизнь духовную.

Но христианство — не новая религия, а новая жизнь. Жизнь невозможно регламентировать заранее заданными предписаниями, нормами, правилами, теориями. Сам Спаситель отказывается от такой регламентации: единственное, что, по Его замыслу, должно было объединять Его последователей — любовь друг к другу и единение с Ним Самим. Всё остальное оставлялось на усмотрение самой Церкви. Только сами живущие могут решить, какие формы должна принять их жизнь, как она будет протекать в тех конкретных условиях, в которых им придётся жить. Потому-то и не знала Церковь в первохристианские времена никакого единого учения: оно ей было не нужно. Ей было достаточно Христа.

Конечно, всегда могли найтись люди, которые предпочли бы заниматься разного рода интеллектуальными упражнениями по поводу тех или иных текстов, читавшихся в христианской среде. Кто в Павловых посланиях ищет свидетельства, тот находит свидетельство, кто ищет поводов поспорить и поупражнять свой интеллект, находит такие поводы. Но так было во все времена церковной истории, такие люди всегда найдут материал для своих упражнений. Единое учение от этого не спасает. Зато оно может создать иллюзию жизни там, где её нет. Человеку вообще свойственно компенсировать отсутствие подлинной жизни разговорами о ней. Но к Царству никакие разговоры, теории и концепции нас не приближают. Это прекрасно понимает как Пётр, так и Павел.

Каждому, наверное, нередко приходилось слышать о том, что в мире всё же есть справедливость, что совершённое человеком зло возвращается к нему и прочие подобного рода сентенции, которые, быть может, помогают человеку смириться с творящейся в мире несправедливостью. Впрочем, ещё чаще приходится слышать, что никакой справедливости в мире нет, что беды обрушиваются нередко на головы тех, кто их вовсе не заслуживает, а те, которые своими делами их вполне заслужили, наоборот, благоденствуют.

Так кто же прав? Ведь и та, и другая сторона, ссылаясь на некие конкретные случаи, вполне могла бы привести немало свидетельств собственной правоты. Но что, если правы и те, кто считает, что справедливость в мире есть, и те, кто считает, что её нет? Или, вернее, что, если неправы и те, и другие? Быть может, такие понятия, как справедливость и воздаяние за грех или праведность, к тому, что происходит в нашем мире, вообще неприменимы? Волю Божию нарушает один, а бедствие обрушивается на весь народ. Конечно, этот один — правитель народа, его глава, и всё же… Ведь тогда получается, что жизнь человека в глазах Божиих ничто, что коллективное наказание за вину одного — для Бога норма, словом, получается, что Бог похож уже вовсе не на Бога, а на кого-то совсем другого.

Но ведь после грехопадения мир и попал во всласть именно этого «другого»! Если так, то всё встаёт на свои места. Но тогда в непреображённом мире и не приходится искать ни справедливости, ни должного воздаяния за грех или за праведность. Всё это можно найти лишь в Царстве. Или получить, если Бог непосредственно вмешается в ситуацию. Если, конечно, найдётся, кому Его об этом попросить.

Сегодня мы читаем отрывок, где Иисус говорит ученикам о грядущем, о том, что ожидает их и их потомков. Эта речь Иисуса — самая большая у Марка. Прислушаемся к ней повнимательней: что послужило поводом к разговору? что можно сказать об отношении учеников к Иерусалиму, к его храму?

Сами слова Иисуса можно разделить на три части: о разрушении Иерусалима, о Его возвращении и конце этого мира, и две притчи. Пересечение этих тем может показаться неожиданным, но пророчество — это не хронологическое изложение будущего, а, скорее, различные его образы, так что в разрушении Иерусалима можно увидеть и конец этого мира.

Интересно проследить, получает ли ответ исходное любопытство учеников. Представляется, что прямой ответ звучит лишь в самом конце главы: в притче о смоковнице Он говорит о признаках. но о точном времени сказано, что оно сокрыто от всех, кроме Отца, и если именно если Он для нас важен, то мы должны бодрствовать, подобно привратнику из второй притчи. Этот итоговый призыв поможет услышать и все остальные слова Иисуса, которые как будто в стороне от вопроса учеников: Он лично обращается ко всем нам.

Если Иисус не отвечает на вопрос учеников до 28 стиха, то о чем же Он говорит в ст. 5-27? Бросается в глаза, как часто Иисус обращается непосредственно к ним. Иисуса заботит не столько само будущее, сколько люди, Его ученики в этом будущем. Иисус дает им понять, что больше всего в этой жизни они нуждаются в Боге и Его руководстве, что особенно видно «на фоне» конца.

При чтении этой главы нередко возникает естественное чувство, что хоть и очень не хотелось бы участвовать в описываемых событиях, но радует одно: в случае, если это все же случится, то (ст.19-20 и ст.24-27) Иисус вернется и спасет избранных Своих. Он Бог и Спаситель.

Когда дело касается того, что мы обычно называем Ветхим Заветом, у многих читателей Библии возникает вполне закономерный вопрос: как можно в данном случае говорить о договоре, об осознанных отношениях с Богом, о каком-то союзе, если у человека, по сути, нет выбора?

Иное дело завет со Христом или завет с Богом Ноя: и в том, и в другом случае речь идёт о выборе самого человека, о его решении, о пути, на который он встаёт осознанно. Христианами не рождаются, ими становятся, и человек сам решает, быть ли ему христианином, или нет. То же касается и любых отношений с Богом, которые охватываются заветом с Ноем: у каждого они свои, в каждом случае они уникальны, и в каждом случае человек сам решает, нужны они ему или нет. Бог ненавязчив, Он не станет вламываться в жизнь человека, который Его не ждёт и не хочет, так, что человек тут свободен в своём выборе. С народом Божьим же не так. Тут ведь завет заключается, по слову Моисея, не только с теми, кто теперь стоит перед Богом, но с их потомками, которые ещё даже не родились.

Получается, что вступающие в союз вступают в него не только за себя, но и за всех своих потомков, и если человеку довелось родиться таковым, если он вошёл в мир евреем, обязательства, взятые на себя теми, к кому обращается теперь Моисей, распространяются и на него тоже — автоматически.

Где же тут свобода? Рассматривая время и историю в привычной нам линейной перспективе, ответа на этот вопрос мы не найдём. Найти его можно лишь в вечности Царства, там, где время не тянется бесконечной лентой, а существует в полноте под взглядом Божьим — в одном мгновении, в вечном настоящем. Здесь духовное пространство Завета существует как единое целое, как неразрывный духовный процесс, в который каждый, имеющий отношения с Богом, включён в свою меру. Народ Божий существует тут одновременно в полноте, как реальность духовная, и в становлении, которое оказывается заданием для еврейского народа, живущего в истории. Завет, в который вступает Моисей со своими современниками, связан с этой полнотой. Он не ветхий и не новый — он вечный. Рождение же в мир евреем — Божий призыв приобщиться к полноте вечного завета, а значит, и к полноте Царства.

Божья педагогика нередко оказывается жёсткой, но очень наглядной. Так произошло и в случае с Иаковом. Оказавшись в Харране, он понял, что там ему придётся остаться надолго. Годы шли, и обзавестись на новом месте семьёй было вполне естественно. Была лишь одна трудность: за жену нужно было платить калым, таков был повсеместный на Востоке обычай, а денег у Иакова не было — он был бедным дальним родственником, полузабытым соплеменником, который на многое рассчитывать не мог. Был вариант отработать калым, отработать пастухом — работа совсем не такая простая, какой она кажется сегодня многим горожанам. Непростая прежде всего в смысле ответственности за порученное пастуху стадо — пастух-наёмник отвечал за падёж вверенного ему скота материально.

Отрабатывать калым за выбранную невесту Иакову предстояло семь лет — но ради любви он был на это готов. Когда же семь лет прошло, ему подсунули вовсе не ту, за которую он работал. Подсунули — и объяснили обман старинным местным обычаем: не принято, мол, чтобы в семье младшая выходила замуж прежде старшей… Выход, правда, был, его тотчас же Иакову и указали: выбранную им невесту он мог получить в качестве второй жены — многожёнство ведь было в те времена в этих краях нормой. Правда, за вторую невесту снова надо было платить калым, а денег у Иакова после первой свадьбы не прибавилось, и, значит, предстояло ещё семь лет работы — скидки на вторую жену не делали, спасибо и за то, что цену не подняли. Деваться Иакову было некуда: «качать права» в чужом доме не приходилось.

Нетрудно заметить, что Иаков тут оказывается практически в том же положении, в какое он сам ещё раньше поставил своего отца Исаака. Такая же подмена, такое же бессилие обманутого человека, который, всё прекрасно понимая, тем не менее ничего не может поделать. Такая же внешняя корректность — речь ведь о древнем обычае, которого никак нельзя нарушить, а что Иаков о нём не знал, так что ж тут поделаешь… Попуская эту ситуацию, Бог наглядно показывает Иакову, каково быть обманутым под внешне вполне благовидным предлогом, обманутым так, что и сделать-то ничего невозможно: остаётся лишь принять ситуацию такой, какая она есть. Урок жёсткий, но очень наглядный и доходчивый — такие обычно усваиваются хорошо.